MICHEL DE MONTAIGNE
LES ESSAIS
Во второй том "Опытов" вошли размышления философа эпохи Возрождения -
Мишеля Монтеня - о разных областях человеческого бытия.
КНИГА ТРЕТЬЯ
Глава I - О ПОЛЕЗНОМ И ЧЕСТНОМ
Кому не случается сказать глупость? Беда, когда ее высказывают
обдуманно.
Ne iste magno conatu magnas nugas dixerit.
Этот человек с великими потугами собирается сказать великие глупости
[1] (лат. ).
Но в этом я не повинен. Выпаливая свои, я трачу на них не больше
усилий, чем они стоят. И это их счастье. Потребуй они от меня хоть чуточку
напряжения - я бы тотчас же распрощался с ними. Я покупаю и продаю их только
на вес. С бумагой я беседую, как с первым встречным. Лишь бы говорилась
правда. Это важнее всего. Кому не отвратительно вероломство, раз даже
Тиберий [2] отказался прибегнуть к нему, хоть оно и могло доставить ему
великую выгоду? Ему дали знать из Германии, что если он пожелает, то с
помощью яда его избавят от Арминия [3] (из всех врагов, какие были у римлян,
он был самым могущественным; это он нанес войску Вара [4] столь постыдное
поражение, и он один препятствовал распространению их владычества в тех
краях). Тиберий ответил, что римский народ привык расправляться с врагами в
открытую, с оружием в руках, а не тайком, прибегая к обману. Он отверг
полезное ради честного. Это был, скажут мне, лицемер. Полагаю, что так:
среди людей его ремесла не диво. Но признание добродетели не обесценивается
в устах ее ненавистника. Тем более, что оно вынуждено у него самой истиной,
и если даже он отвергает его в своем сердце, то все же прикрывается им,
чтобы приукрасить себя.
Наше устройство - и общественное и личное - полно несовершенств. Но
ничто в природе не бесполезно, даже сама бесполезность. И нет во вселенной
вещи, которая не занимала бы подобающего ей места. Наша сущность
складывается из пагубных свойств: честолюбие, ревность, пресыщение, суеверие
и отчаяние обитают в нас, и власть над нами настолько естественна, что
подобие всего этого мы видим и в животных: к ним добавляется и столь
противоестественный порок, как жестокость, ибо, жалея кого-нибудь, мы при
виде его страданий одновременно ощущаем в себе и некое мучительно-сладостное
щекотание злорадного удовольствия; его ощущают и дети;
Suave mari magno, turbantibus aequora ventis,
E terra magnum alterius spectare laborem;
Сладостно наблюдать с берега за бедствиями, претерпеваемыми другими в
открытом море, где бушуют гонимые ветром волны [5] (лат.).
и кто бы истребил бы в человеке зачатки этих качеств, тот уничтожил бы
основания, на которых зиждется наша жизнь. Так и во всяком государстве
существуют необходимые ему должности, не только презренные, но и порочные;
порокам в нем отводится свое место, и их используют для придания прочности
нашему объединению, как используют яды, чтобы сохранить наше здоровье. И
если эти должности становятся извинительными, поскольку они нужны, и
общественная необходимость побуждает забыть об их подлинной сущности, то
поручать их следует все же более стойким и менее щепетильным гражданам,
готовым пожертвовать своей честью и своей совестью, подобно тем мужам
древности, которые жертвовали для блага отечества своей жизнью; нам же,
более слабым, подобает брать на себя и более легкие и менее опасные роли.
Общее благо требует, чтобы во имя его шли на предательство, ложь и
беспощадное истребление: предоставим же эту долю людям более послушным и
более гибким.
Конечно, меня часто охватывала досада, когда я видел, как судьи,
стараясь вынудить у обвиняемого признание, морочили его ложными надеждами на
снисхождение или помилование, прибегая при этом к бесстыдному
надувательству. И правосудие и Платон, поощрявший приемы этого рода, немало
выиграли бы в моих глазах, предложи они способы, которые пришлись бы мне
более по душе. Злобой и коварством своим такое правосудие, по-моему,
подрывает себя не меньше, чем его подрывают другие. Не так давно я ответил,
что едва ли мог бы предать государя ради простого смертного, ибо и простого
смертного предать ради государя мне было бы крайне прискорбно. Мало того,
что мне противно обманывать, - мне противно и тогда, когда обманываются во
мне. Я не хочу подавать к этому ни оснований, ни повода.
В немногих случаях, когда мне доводилось в крупных и мелких
разногласиях, разрывающих нас ныне на части, посредничать между нашими
государями [6], я всегда старательно избегал надевать на себя маску и
вводить кого бы то ни было в заблуждение. Кто набил в этом ремесле руку, тот
держится возможно более скрытно и всячески притворяется, что исключительно
доброжелателен и уступчив. Что до меня, то я выкладываю мое мнение сразу,
без околичностей, на свой собственный лад. Совестливый посредник и новичок,
предпочитающий скорее отступиться от дела, чем от самого себя! Так бывало со
мной до последнего времени, и мне настолько везло (а ведь удача здесь
безусловно самое главное), что мало кто, имея сношения с враждебными
станами, вызывал меньше моего подозрений и снискивал столько ласки и
дружелюбия. Я всегда откровенен, а это производит благоприятное впечатление
и с первого взгляда внушает доверие. Непосредственность и правдивость
своевременны и уместны в любой век, каким бы он ни был. К тому же
независимость тех, кто действует бескорыстно, не порождает ни особых
подозрений, ни ненависти; ведь они с полным правом могут повторить ответ
Гиперида [7] афинянам, жаловавшимся на резкость его речей: "Господа, незачем
обсуждать, стесняюсь ли я в выражениях, но следует выяснить, говорю ли я,
преследуя свою пользу и извлекая для себя выгоду". Моя независимость легко
ограждала меня и от подозрений в притворстве; во-первых, я всегда проявляю
твердость и не стесняюсь высказать все до конца, сколь бы дерзкими и
обидными мои слова ни были, так что и за глаза я не мог бы высказать ничего
худшего; во-вторых, независимость моя всегда выступает в обличье
безыскусственности и простоты. Действуя, я не добиваюсь чего-либо сверх
того, ради чего я действую; я не загадываю вперед и не строю далеко идущих
предположений; всякое действие преследует какую-то определенную цель, - так
Продолжение 
|
пусть же, если возможно, оно достигнет ее.
Кроме того, меня не обуревает ни страстная ненависть, ни страстная
любовь к великим мира сего, и воля моя не зажата в тиски ни нанесенным ей
оскорблением, ни чувством особой признательности. Что касается наших
государей, то я почитаю их лишь как подданный и гражданин, и мое чувство к
ним свободно от всякой корысти. За это я приношу себе великую благодарность.
Даже общему и правому делу я привержен не более чем умеренно, и оно не
порождает во мне особого пыла. Я не склонен к всепоглощающим и самозабвенным
привязанностям, а также к самопожертвованию: долг справедливости отнюдь не
требует от нас гнева и ненависти; это страсти, пригодные только для тех, кто
не способен придерживаться своего долга, следуя велениям разума; все
законные и праведные намерения по своей сущности справедливы и умеренны, в
противном случае они мятежны и незаконны. Это и позволяет мне ходить везде и
всюду с высоко поднятой головой, открытым лицом и открытым сердцем.
Говоря по правде, - и я нисколько не боюсь в этом признаться, - я, не
смущаясь, поставил бы при нужде одну свечу архангелу Михаилу, а другую - его
дракону, как собиралась сделать одна старая женщина. За партией,
отстаивающей правое дело, я пойду хоть в огонь, но только в том случае, если
смогу. Пусть Монтень, если в этом будет необходимость, провалится вместе со
всем остальным, но если в этом не будет необходимости и он уцелеет, я буду
бесконечно благодарен судьбе, и поскольку мой долг вкладывает мне в руку
веревку, я пользуюсь ею, помогая Монтеню выстоять. Разве Аттик [8],
принадлежа к благонамеренной, но побежденной партии, не спасся при всеобщем
крушении, среди стольких потрясений и перемен лишь благодаря своей
умеренности?
Для частных лиц, каким он был, это легче, и в таком положении можно с
достаточным основанием отбросить честолюбивые помыслы и не вмешиваться по
собственной воле не в свое дело. Но колебаться и пребывать в нерешимости,
сохранять полнейшую безучастность и безразличие к смутам и междусобицам в
твоем отечестве - нет, этого я не нахожу ни похвальным, ни честным. Ea non
media, sed nulla via est, velut eventum exspectantium quo fortunae consilia
sua applicent
Это не средний путь, это - никакой путь и таков путь тех, кто
ожидает, к какому исходу судьба приведет их замыслы [9] (лат.).
.
Такая вещь позволительна только по отношению к делам соседей: во время
войны варваров с греками Гелон [10], тиран сиракузский, скрывая, кому он
сочувствует, держал наготове посольство с подарками, которому повелел быть
начеку и, установив, на чью сторону склоняется счастье, без промедления
сойтись с победителем. Поступать так же по отношению к собственным и
домашним делам, к которым невозможно отнестись безучастно и о которых нельзя
не иметь суждения, было бы своего рода изменой. Но не вмешиваться в эти дела
человеку, не занимающему никакой должности и не взявшему на себя поручений,
которые побуждали бы его действовать, я нахожу более извинительным (и все же
не прибегаю к этому извинению), чем в случае войн с чужеземцами, хотя в них
по нашим законам принимают участие только желающие. Однако и те, кто
полностью отдается междусобицам, могут вести себя настолько благоразумно и с
такою умеренностью, что грозе придется пронестись над их головой, не
причинив им вреда. Не было ли у нас оснований предполагать то же и в
отношении покойного епископа Орлеанского, сьера де Морвилье [11]? И среди
тех, кто доблестно занимается этим делом и ныне, я знаю людей, чье поведение
настолько безупречно и благородно, что они должны устоять на ногах, какие бы
бедствия и превратности ни обрушило на нас небо. Я считаю, что лишь королям
пристало распаляться гневом на королей, и потешаюсь над теми умниками,
которые с готовностью устремляются в столь неравную борьбу; с государем не
затевают личной ссоры, когда открыто и смело идут против него ради своей
чести и в соответствии со своим долгом; если он не любит подобного человека,
он поступает лучше, он уважает его. И в особенности отстаивание законов и
защита установившегося порядка содержит в себе нечто такое, что побуждает
даже посягающих на него в своих целях извинять, если не чтить, его
защитников.
Но не следует называть долгом - а мы это постоянно делаем - внутреннюю
досаду и недовольство, порождаемые корыстью и страстями личного свойства,
как нельзя называть смелостью предательское и злобное поведение. Такие люди
зовут рвением свою склонность к злобе и насилию; не сознание правоты своего
дела движет ими, а корысть: они разжигают войну не потому, что она
справедлива, но потому, что это - война.
Ничто не мешает поддерживать хорошие отношения с теми, кто враждует
между собой, и вести себя при этом вполне порядочно; выказывайте к тому и
другому дружеское расположение, пусть не совсем одинаковое, ибо оно
допускает различную меру, и уж во всяком случае достаточно сдержанное и не
влекущее вас в одну сторону так сильно, чтобы она могла располагать вами по
своему усмотрению; и еще: довольствуйтесь скромною мерою их благосклонности
и, оказавшись в мутной воде, не норовите ловить в ней рыбку.
Другой способ, а именно: предлагать всего себя и тому и другому, -
столь же неразумен, сколь и бессовестен. Уверен ли тот, кому вы предаете
другого, равным образом благоволящего к вам, что вы не проделаете в свою
очередь того же самого с ним? Он считает вас дурным человеком и, пока
слушает ваши речи, использует вас в своих видах и с помощью вашей
бесчестности обделывает свои дела, ибо двуличные люди полезны тем, что они
могут дать, но надо стараться при этом, чтобы сами они получили как можно
меньше.
Я не говорю одному того, чего не мог бы в свое время сказать другому,
лишь слегка изменив ударение, и я сообщаю ему вещи либо несущественные, либо
общеизвестные, либо такие, которые могут пойти на пользу обоим. Нет такой
выгоды, ради которой я позволил бы себе обманывать их. Доверенное моему
молчанию я свято храню про себя, но на хранение беру лишь самую малость;
ведь беречь тайны государя, которые тебе ни к чему, докучное и тяжелое
бремя. Я охотно иду на то, чтобы они доверяли мне только немногое, но
безоговорочно верили всему, что бы я им ни принес. Я всегда знал больше, чем
мне хотелось.
Откровенная речь, подобно вину и любви, вызывает в ответ такую же
откровенность.
Филиппид, по-моему, мудро ответил царю Лисимаху [12], который спросил
его: "Что из моего добра желал бы ты получить?" - "Все, что тебе будет
угодно, лишь бы то не были твои тайны". Я вижу, что всякий досадует, если от
него утаивают самую сущность дела, которое ему поручено, и скрывают
какую-нибудь заднюю мысль. Что до меня, то я бываю доволен, когда мне
сообщают не больше того, что поручают сделать, и вовсе не жажду, чтобы моя
осведомленность лишала меня права говорить и затыкала мне рот. Если я
предназначен служить орудием обмана, пусть это будет, по крайней мере, без
моего ведома. Я не хочу, чтобы меня принимали за усердного и исполнительного
слугу, готового предать все и всех. Кто недостаточно верен себе самому, тому
простительно не соблюдать верности и своему господину.
Но ведь именно государи-то и не довольствуются преданностью наполовину
и пренебрегают услугами, оказываемыми в определенных границах и на
определенных условиях. Этой беде ничем не поможешь; я искренно объявляю им,
Следующая страница 
|
